Лекция А. М. Карапетьянца «Формирование китайской письменной традиции» (памяти О.М. Готлиба)

Лекция заслуженного профессора Московского университета, доктора филологических наук Артемия Михайловича Карапетьянца, посвященная памяти сибирского синолога Олега Марковича Готлиба (1951–2016), прочитана 11 мая 2021 г. в Институте филологии, иностранных языков и медиакоммуникации Иркутского государственного университета в рамках открытия Иркутского регионального отделения Ассоциации преподавателей китайского языка.

1. Общетеоретические предпосылки

1.1. Сомнения по поводу постулатов фонетической и лексической организаций языка

1.1.1. В фонетической сфере – это необходимость противопоставления звука речи (фонемы) и слога в материальном (единое звукопредставление) и структурном аспектах. В последнем случае речь идет об оппозиции признаковой или линейной интерпретаций. Фонема мыслится как пучок признаков, а слог – как последовательность фонем. Но китайский слог монолитен, организован и может непротиворечиво интерпретироваться только признаковым образом: поскольку его необходимая суперсегментная принадлежность «тон» можно считать только признаком, а «фонемы» в понимании Румянцева (а это всего-навсего буквы 注音字母, была бы русская транскрипция – были бы другие фонемы) ничто не мешает (а многое помогает, ср. обнаружение дифтонгов и трифтонгов) тоже понимать как признаки. При таком единообразном подходе естественно и материально (или, как сказал бы Маяковский, весомо, грубо, зримо) возникает представление о слогофонеме, которое получило разработку прежде всего при интерпретации китайской фонетики ведущим лингвистом-теоретиком своего времени Поливановым.

1.1.2. В лексической сфере – это необходимость противопоставления морфемы и слова. Общеизвестно, что в КЯ со словом в европейском понимании дела обстоят неблагополучно. Самый удобный словарь для этого языка (до сих пор!) – словарь иероглифический. Составление нормативного словаря в нашем понимании было подвигом (и не только потому, что новый литературный язык складывался на глазах). И словарь оказался странным: для иероглифов одним, для слов – другим, как можно убедиться из сравнения иероглифических и словарных статей 現代漢語詞典. Настоящими словами оказываются только периферийные сочетания с настоящими суффиксами (了, конечно же, не суффикс, поскольку сочетания с ним в словарь не входят). Дальше начинаются в общем случае семантически прозрачные сочетания, причем даже совершенно непривычные для европейской лингвистики. Наряду с бинарными, т.е. биномами (их прообраз – ИГ) имеются тернарные, т.е. гуаньюнъюи (а за ними ГИС) или даже квартнарные – чэнъюи (а это уже в общем случае параллельные качественные предикации). И даже про пресловутые биномы трудно сказать, к чему они относятся – к речи или языку, производимы они или воспроизводимы?

1.1.2.1. И здесь представляется уместным применить единый подход, в данном случае аналитический: вывести и служебные и значимые лексические единицы на уровень предложения, минуя уровень слова. Этому способствует еще и определенная изоморфность организации словоподобных, синтагмоподобных и фразоподобных единиц. Это позволяет видеть как некое синтагмоподобное целое совокупность лексических единиц типа слов, словосочетаний и фразеологизмов (биномов, терномов и квартномов) и синтаксических единиц типа ИГ и ГИС.

1.1.3. И тут, как в конце «Подлинной истории А-Кью» возникает 大團圓: основные единицы фонетического и лексического уровней совмещаются друг с другом (хотя бы по границам), находят друг на друга: вниз, в фонетику, это основные фонетические единицы типа звуков речи (в нашем обыденном сознании буквы), а вверх – это основные единицы плохо стратифицируемого лексико-синтаксического уровня означения. И эти основные единицы однозначно, имманентно могут быть зафиксированы только особыми графическими символами из организованного (графически, фонетически и семантически) набора – синографами. Остальные способы фиксации (естественно, импортные) относительны настолько же, насколько относительно чтение буквы «а» в русском языке, а уж если выйти на просторы кириллицы или даже вообще латиницы, то тут получится совершенно изумительная диалектология.

1.1.4. Итак, специфика китайских лексических единиц состоит в том, что в общем случае это однослоги, занимающие промежуточное положение между морфемами и словами в принятом у нас образе лингвистического мышления, а в китайском менталитете фиксируемые как [漢]字. Среди них худо-бедно могут быть выделены особые – служебные. Значения их достаточно расплывчаты, но условно их можно разделить на предикативные (с дополнительным делением на глагольные и качественные) и именные (с дополнительным подразделением на конкретные и абстрактные). Из этих мономов строятся единицы вышележащих уровней:

1) биномы (копулятивные, атрибутивные, результативные и проч.), которым в проекции на синтаксис соответствуют именные группы (ИГ);

2) терномы 慣用語, которым синтаксически соответствуют глагольно-объектные сочетания (ГИС);

3) квартномы (это в общем случае 成語) и даже далее;

4) фразы-фразеологизмы 句, прообразами которых служат 5- и 7- значные «стихотворные» строки句, в которых три последние знака отделяются цезурой.

Мономы разворачиваются в биномы, биномы – в квартномы (это – левая часть строки句), терномам соответствует правая часть строки. Это частный случай общей двоично-троичной модели, лежащей в основе устройства китайского интеллекта. В данном же случае важно, что все это – системные следствия символьной системы записи, а именно конкретной формы символьного письма, которую я называю синографией.

1.1.5. Как подобный механизм работает? Возьмем известную строку: 遠芳侵古道. Она состоит из атрибутивного бинома и стандартного тернома строения 1+2. Левую часть можно сделать квартномом (тогда получится 7-значная строка). Для этого качественное 遠 разумно развернуть в копулятивный бином 遙遠 , а именное 芳 – в копулятивный бином 芳香.

1.1.5.1. В правой части глагольное 侵 так и просится превратиться в 侵犯. В свою очередь, атрибутивное 古道 может быть свернуто в именное道 (последнее можно развернуть в копулятивное 道路) или развернуть в 古老道路, но в этом случае по правилам синтаксиса современного нормативного языка понадобится (но не всегда появится) 的.

1.1.6. С моей точки зрения, здесь речь зашла скорее о стилистике, и сбрасывать Пушкина с корабля современности нет никакой необходимости. Это просто разные стилистики – живая (речевой) и классическая (литературная). В подтверждение этому приведу известные строки (連) Ли Цинчжао: 只恐雙溪舴艋舟,載不動許多愁! Это уже 詞 с «современными» 只怕, 許多 и даже с потенциальной конструкцией.

1.1.7. Синографический механизм словотекстообразования можно продемонстрировать и в синхроне на т.наз. «кальках», которые обычно оказывается просто осмысленными (членораздельными) обозначениями соответствующих понятий средствами синографии.

1.1.7.1. Вот четыре способа передачи нашего слова/понятия «микрофон» синографическими средствами, перечисленные в порядке следования в 大俄汉词典 (этот порядок, вероятно, отражает уменьшение нормативности):

傳聲器 (оно нашлось в фонетическом вводе Ворда);

微音器 (первоначально я набирал нестандартное сочетание 微聲器 (ср. путаницу 只怕 и 只恐), а для его ввода пришлось набирать копулятивные биномы 微小, 聲音 и 器械);

話筒 (есть во вводе);

麥克風 (есть во вводе, а если бы не было, мне пришлось бы вводить совершенно бессмысленные с точки зрения «микрофонности» сочетания 小麥,剋服,颳風).

1.1.7.2. Очевидно, что калька – это второе слово 微音器: micro = 微 (чтобы это набрать, мне понадобилось 微妙), phone =音, 器 же (опять понадобилось 器械) относится к микроразряду конкретных имен, приближающихся к служебным синографам и обзываемых по-разному: классификатор, полусуффикс и проч. Благодаря появлению этого компонента обозначение 微音器 оказалось значительно более емким семантически, чем его прототип. Третье – покомпонентно понятный вульгаризм (опять же с семантически прозрачным классификатором: ср. русское «матюгальник»), а четвертое – фонетическое заимствование, чуждое природе КЯ.

1.1.6.3. Как видно, здесь важна «стандартность», связанная с расхожим представлением о «самостоятельном употреблении». Другая сторона этой проблемы – соотношение со словом в нашем понимании. Очевидно, что с таким словом по умолчанию изолирующего языка, (для нас – с базовой лексической единицей), соотносится только дикий 麥克風. Подобного в лексике КЯ немного, но построенные таким образом единицы (особенно в разговорном и международном общении) достаточно частотны. К остальному уж совсем не следует относиться как к русским словам.

1.1.8. Точку соприкосновения двух образов базовых лексических единиц можно найти в стандартности обозначения определенного понятия. Ведь принято употреблять 只怕, но объявление этого объекта единицей языка подобно рекомендации писать «играть роль» и «иметь значение»: благодаря семантическому согласованию «играть значение» действительно неудачно, но «иметь роль» приемлемо. Таким образом, то, что мы называем 詞典, это, по сути дела, словарь штампов, принятых в определенной языковой среде. Если говорить о 现代汉语词典 – это нормативный язык КНР, используемого интеллигенцией.

1.2. Проблема грамматических категорий

1.2.1. Для аналитического слогоморфемного (а попросту говоря, слогословного) языка понятие морфологической грамматической категории типа существительного, прилагательного или глагола теряет смысл. Здесь можно говорить только о семантико-синтаксических категориях. Разумеется, синографы можно делить на служебные и значимые (но даже здесь граница размыта). Классификация служебных синографов возможна, а классификация значимых проблематична. Конечно, можно вспомнить об именной и глагольной семантике, но и здесь граница со всех точек зрения размыта. Ведь очевидно, что предметы обозначают только существительные с терминологическим уклоном, а «изнасилование» – это действие, ровно настолько же, насколько немецкая девушка не среднего рода. Да и другие границы зыбки, например, между глаголами и предлогами. Это было ясно уже фон Габеленцу, и, как мне кажется, подсознательно послужило толчком к постановке вопроса об основах лингвистической типологии.

1.2.1.1. И только на уровне текста появляются речевые части речи, поскольку обозначения предметов чаще функционируют в предложении как существительные, обозначения действий – как глаголы. И это синтаксические части речи, производные от некоторых, по-нашему морфологически обусловленных абстракций (а в КЯ морфологические формы в слог не «впихиваются»). И первой из этих «частей речи» нам представляется имя, и возникает философская оппозиция вещей и дел. Мы представляем слова вещами, но ведь важны не слова, а дела, да и сокровенная пружина языка заключена в предикации.

1.2.2. Проекция части речи в нашем понимании на КЯ – это функционирование в естественном семантико-синтаксическом окружении, так сказать, в окружении по умолчанию (ср. наше слово по умолчанию типа «кошка»). В отличном от этого окружении появляется не конвертив, а та же лексическая единица, только, как говорил Яхонтов, в необычном употреблении (это для нас необычном, но для китайцев вовсе не необычном). Ведь представление слова по умолчанию в виде «стол» – это представление о слове как обозначении вещи в виде существительного мужского рода, единственного числа, да еще и именительного падежа. Отсюда и возникает спорная философская трактовка подлежащего как главного члена предложения.

1.2.2. Конечно, часть речи, как, впрочем, и время, можно представлять как семантическую категорию, такую, как, например, род (но семантический признак пола применим к достаточно ограниченному числу имен) или число, но оно опять же действительно только для имен. Для имен оно, в отличие от рода, даже кажется естественным, но тут уже бродит по Европе призрак неисчисляемости. А вот такие вещи как падеж или вид плохо поддаются семантической интерпретации – это морфосинтаксические выкрутасы конкретных языков в попытках передать смысл в рамках предикации. Подобными выкрутасами прежде всего интересовалась привычная школьная грамматика. Смысл же, главный аспект синографа, только в недавнее время стал объектом европейского лингвистического исследования и, как оказалось, даже превратился в ту отправную точку, которой ранее служила фонетика. А смыслу часть речи присуща не в большей мере, чем падеж.

1.3. Языковая естественность и неестественность

1.3.1. Естественный (бытовой) язык понимается как средство человеческого общения, причем прежде всего в устной форме. Но письменная форма языка по мере развития цивилизации приобретает все большую роль. И все более осознается тот факт, что язык – это средство не только (и даже не столько) передачи, сколько организации и фиксации информации. Будучи продуктом сознания, язык это сознание материализует и организует. И существует важная грань не только между не говорящей обезьяной и говорящим человеком, но и между неграмотным (необразованным) и грамотным (образованным, культурным) человеком.

1.3.2. Процесс достижения грамотности, кажется, прост – надо выучить буквы. Тогда можно читать вывески, распоряжения, интернет, книги, но понимать ли их? Вспомним лакея Петрушку у Гоголя или русских барышень, которые бойко болтали по-французски, естественно, знали латиницу, но не могли читать французские книги. Все это – преимущества (или недостатки?) фонетического письма. Китайское же письмо – семантическое. При его чтении задействуются другие участки мозга и действуют иные филогенетические и онтогенетические механизмы, приводящие к внутренне естественным, но для нас достаточно непривычным последствиям.

1.3.3. Я буду говорить только о филогенезе. Как получилось записывать речь буквами мы примерно представляем, и этот процесс нам кажется естественным. Но первоначальный текст и в нашей, и в китайской цивилизации был сакральным и записывался сакральными письменами. Однако синографы, введенные в оборот иньскими жрецами, были прежде всего графически и фонетически дискретными (слоговыми) и осмысленными. Возможность альтернативного подхода от смысла очевидна: ведь фиксировать звучание не менее разумно, чем более, что смысл в гораздо большей мере изобразим, чем звук. Что уж то говорить о фонетически организованном смысле.

1.3.3.1. Конечно, подход от смысла возможен только при ограниченности числа знаков (сферы применения) и числа пользователей. А внутри ограниченного числа организованных знаков неизбежно возникает системность. Все это достаточно очевидно на примере единственной развитой системы символьной записи – слоговых символов химических элементов, к которой мы еще вернемся. Как при наличии звука можно в какой-то мере обходиться без смысла (это было показано выше), так и при наличии символа можно в какой-то мере обходиться без звука, тем более что сакральные символы должны были иметь особые сакральные чтения (ср. чтения химических символов или шумерские чтения у ассирийцев).

1.3.4. Изобретение синографии на севере повлекло за собой формирование Китая, доминирующее распространение на юг, населенный другими этносами и говорящий на других (но слоговых!) языках, на тот самый якобы не китайский юг, который и по сю пору пишет иероглифами (не считая вьетнамцев, которые, будучи обучены французами неграмотности, тем не менее сохранили китайское отношение к пробелам). Тут-то и проявляется первичность письма и вторичность обиходного языка для культурного общества, что можно понять через призму первичности осознанной компетенции и вторичности исполнения.

2. Частные коррективы относительно языка

2.1. Вернемся к различию понимания языка как средства общения (передачи информации) или средства упорядочения и фиксации информации.

2.1.1. В первом случае (т.е. в случае бытового языка) в принципе можно было бы обойтись зуботычинами, но во втором речь идет о сложной, осмысленной и не слишком конкретной информации. Именно поэтому возможность общаться на языке, как и буквенная грамотность, не обязательно влечет за собой адекватное понимание текста.

2.2. Способ фиксации неизбежно влияет на форму текста и его емкость. Достаточно сравнить традиционный и современный вьетнамский текст. Запись дискретными квадратными символами порождает многомерность (параллелизм) и многоуровневость составляющих текста (о ней говорилось выше). Для синографического текста на первый план выходит, если можно так выразиться, грамматика текста, а не абсолютная внетекстовая ранжированность его составляющих. Ключ к пониманию текста заключается в его разбивке на составляющие, в установлении их иерархии, а не в конструировании текста из определенных составляющих.

2.3. Все же необходимо заметить, что символьная фиксация столь же условна, что и устная. Достаточно вспомнить наличие разнописей местоимения 3-го лица 他、她、它、牠、祂. Разумеется, это одно слово с 他的, ведь в КЯ бессмысленно разграничивать личные и притяжательные местоимения. Еще менее целесообразно различение личных местоимени 2-го лица 你 и 妳. В рамках подобных рассуждений мы остаемся на уровне семантических, а не грамматических рода и падежа.

2.4. Выше мы уже применяли понятие умолчания к числу, роду и падежу, когда говорили об оппозициях единственное vs. множественное, мужской vs. женский, номинатив vs. аккузатив (эта оппозиция также важна, поскольку связана с проблемами эргативности и главного актанта). Синограф, достаточно далекий от имени собственного (когда он не конкретное обозначение), – это термин массы, нечто неисчисляемое на подобие русской «воды» (и поэтому нужны 量詞, которые, конечно, не называются 數詞). Это нечто качественное, заменяемое в общем случае не на местоимение, а на местопредикатив 然. Поэтому глагол и прилагательное сливаются в понятие предикатива. Понятие «имя прилагательное» для КЯ чудовищно, а числительное, не оформленное счетным словом, в нем глагольно.

2.4.1. В этом отношении примечательна обязательность при исполнении счетных слов у конкретных существительных (а других в разговорном практически нет) при их отсутствии в вэньяне. Здесь мне кажется продуктивной параллель между счетным словом и артиклем, занимающим промежуточное положение между служебным словом и частью слова. Все же артикли считаются отдельными словами и отделяются пробелами.

2.5. Полноценный символ – это прежде всего обозначение сущности или состояния со стороны качественности. Языковой символ (будь то наше конкретное слово или китайская абстрактная морфема), а также химический символ или синограф 漢字 являются семантическими представлениями; их совокупность может быть зафиксирована как семантическими, так и фонетическими способами. В китайском случае слогослово передается одним графемно (в общем случае бинарно) и пространственно (квадрат постоянной площади) организованным символом.

2.5.1. Но это не слово в нашем понимании. Это видно уже из странности утверждения, что древние китайцы выражались односложно. И получается, что был прав акад.Конрад, который под мудрым руководством тов. Сталина показал неодносложность китайских слов, разоблачив таким образом принижение буржуями немногословного китайского народа, идущего к коммунизму.

2.6. Синографы условны и размыты во всех отношениях. Но у них есть идеальная графическая фиксация, но и в этом отношении есть вариативность и существуют различные стили письма (шрифты). Указанная условность сопоставима с соотношением символов химических элементов со словами или даже с их чтениями. Китайские иероглифические аналоги химических символов адекватны латинским (с их помощью можно записывать формулы) и одновременно являются синографами (т.е. единицами универсального естественного письменного языка), их бытовые реализации совпадают с научными и в отличие от «меди» и «купрума» не различаются. Более того, химические формулы можно писать универсальными синографами, и в обоих случаях необходимо применять одну и ту же двухбайтовую кодировку.

2.6.1. В этой связи примечательно, что у китайцев не было графических (арабских) цифр, как и ухищрений, неизбежных при линейности, типа нижних (и верхних) [числовых] индексов (эту тему можно было бы развивать дальше, но это завело бы нас в дебри сопоставления графики вида «двадцать» и «20» и репрезентации гексаграмм). Поэтому химические формулы могли бы состоять из одних синографов, но тогда утратилась бы международная составляющая. И это при том, что в этом случае вместо ограниченного числа условных символов использовались бы исключительно знаки гораздо более мощного и универсального набора символов естественного семантического письма.

3. Возникновение письма и текста в Китае

3.1. Первоначальный синографический текст выступал одновременно и как составляющая ритуала, и как его фиксация. Надписи имели строгий формуляр, их лексика и содержание были специальными. Светский текст формируется только к 5 в. до н.э. через социологическое осмысление знаков этих специфических текстов в сопряженных текстах-чжуанях и в коротких структурно организованных фрагментах квазифилософского содержания. Еще один источник письменной традиции – хронологическое расположение ритуальных записей как хроники с сопряженными текстами в виде комментариев, записей речей и исторического повествования. Ритуальные знаки должны были иметь ритуальные, престижные, первоначальные чтений. Это обстотельство, в частности, обусловило нормативность, а не объективность китайской лингвистической традиции (ее, в частности, интересовало не то, как что-то звучит, а то, как оно должно звучать).

3.2. Наиболее значимые древнейшие синографические тексты многомерны, их репрезентация необходима в графическом, а не в текстовом формате. Эти тексты не предназначены для последовательного восприятия на слух, их нельзя без существенной перестройки «переложить» на средневековый китайский текст (я не говорю уже о байхуа или европейских языках). Они сформулированы по законам логики, а не естественного языка в нашем понимании. В этом отношении примечательно немыслимое для естественного языка отсутствие в гадательных надписях средств выражения вопроса.

3.3. Синографы берут начало от иконических символов (которым придавалось символическое значение) и символических знаков (насечек), в общем случае восходящих к цифрам и обозначениям ячеек классификационных схем (последние могли задаваться не специальными символами, а стандартными заполнениями). Фонетический аспект включался в означение через фонетические заимствования. Он органично вошел в систему после осознания необходимости учета как семантического, так и фонетического аспектов (эти аспекты отражены в противопоставлении ключей и фонетиков) в ходе «насаживания» письма на живой язык и его унификации.

3.4. Символичность предполагала понимание синографа как числа. Отсюда берет начало традиционное представление о науке как об исчислении. Ср. также соображения о числительных, изложенные выше.

3.5. Первоначальная лексика вне терминологического пласта была ограничена и системна (ср. бытовой мат; и в этом отношении примечательна сексуальность основы ицзинистики). Первоначальные единицы отличались емкостью и размытостью, затем происходила их постепенная внутренняя и внешняя семантическая и графическая дифференциации. Все это отразилось в наличии значения у фонетиков, во взаимозаменяемости и специализации первоначальных синографов.

3.6. В конечном итоге это привело к восприятию синографа как языкового инварианта с аспектами: графика, семантика и фонетика и формированию концепции 六書 как отражения генезиса письма. При этом примечательна «нечеткость» каждого аспекта. В графике она связана с наличием разных стилей письма, с разнописями и «местными» знаками. В семантике – с вариативностью членения семантического пространства (ср. «неправильные» употребления иероглифов). А для фонетики  с языком применения, «диалектом», на который проецируется синография. В последнем отношении примечательно стирание грани между языком и диалектом вплоть до «китаизации» вьетских языков (ср. соотношение кантонскиго диалекта и вьетнамского языка) и появления такого «языка», как синояпонский.

3.7. В этом плане предстает естественной иррелевантность точного, конкретного произношения, условность среднекитайской реконструкции и одновременное использование в настоящее время двух в корне различных наборов рифм: северного, определяемого фонетикой НКЯ, и южного (система 106 рифм): ведь для синографа значимо место в системе чтений (сходство звучаний), а не конкретное звучание. Система рифм – это приблизительная и наддиалектная фонетическая нотация на уровне слога, возникновение которой объясняется слоговостью и уподобительной фиксацией произношения.

3.8. Вышеизложенное делает понятным совпадение границ синодиалектов с границами зон распространения языков и этносов и возникновение подобных «диалектов» в результате не отделения, а [при]соединения, а именно распространения синографии, в частности, ее фонетической составляющей. Также становится яснее невозможность вписания в бинарную систему «язык и диалект» такой сложной системы, в которой присутствуют и оппозиция устной и синографической компетенции, и синодиалекты (Mandarin, Cantonese), и понятие о НКЯ, и синоязыки.

4. Заключение

4.1. Проблема грамотности. Может создаться впечатление, что высказанные здесь соображения нарочито изображают китайский язык эдаким искусственным и письменным. И действительно, при таком движении от письма (понимаемому как компетенция) к речи (исполнению) возникает вопрос о языке неграмотных. У них бытовой язык, разумеется, есть, но его понимает ограниченный круг людей (носителей определенного языка такого рода, ср. в некотором смысле обратную ситуацию с синографической записью химических формул). На Дону население даже довольно близко расположенных станиц не понимает друг друга, когда говорят по-местному (но не матерно). Но все они говорят по-русски и могут культурно общаться благодаря наличию русского литературного языка, который был сознательно создан и существует именно благодаря письменной форме (как и церковнославянский). И благодаря наличию такого литературного языка даже появляется возможность строить тексты, стилизованные под народные. Но это скорее кодифицированная (упорядоченная) устная речь, но никак не мат, поскольку мат — это уже подобие символьной системы Ицзина.

4.2. В связи с графической фиксацией возникает множество важных семантических вопросов. Есть, например, проблемы кошки по имени Кошка, кавычек, употребления больших и маленьких букв. Простейший, но кардинальный вопрос: как писать слово «бог» – с большой или с маленькой буквы? (логически написанное в кавычках неправильно и невыразимо). Дальше уже идет ныне осознанная необходимость писать слово black с большой буквы (но тогда получается фамилия), а тогда уже и white надо писать с большой буквы и, двигаясь дальше по цветам, прийти к «голубому» с большой буквы. У нас, пожалуй, Голубого с большой буквы не будет, но там Веселому с большой буквы суждено светлое будущее. И все это весьма важные и в лингвистическом, и в бытовом отношениях проблемы, существующие (эксплицируемые) только в письменном виде.

4.3. Вьетнамцы благодаря благотворному воздействию света с Запада перешли на фонетическое письмо и стали неграмотны в той же мере, как химически неграмотен рабочий химического завода, или человек, читающий в химических формулах символы химических элементов словами. К сожалению, примерно то же происходит при замещении синографов диалектизмами или словами местного языка. Что же говорить об использовании 拼音.

Карапетьянц Артемий Михайлович
Советский и российский филолог-китаист, лингвист, текстолог. Историк китайской философии. Доктор филологических наук, профессор. Научные интересы: типология китайского языка и проблемы ее формирования, методика преподавания китайского языка. Профессор кафедры истории стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии (2003–н.вр.), заведующий кафедрой китайской филологии (1993–2003) Института стран Азии и Африки. Лауреат премии им. М.В.Ломоносова (2012 г., за сборник «У истоков китайской словесности: собрание трудов»). Заслуженный профессор Московского университета (2004). Тема кандидатской диссертации «Временная организация китайского потока речи. Опыт формального исследования». Тема докторской диссертации «Типология основных единиц китайского языка». Читает курсы «История китайского языка», «История лингвистических учений Востока». Основные труды: «Учебное пособие по литературному китайскому языку» (1985), «Древнекитайская системология: генеральная схема и приложения» (1985), «Учебник классического китайского языка вэньянь» (соавт., 2001), «Учебник китайского языка. Новый практический курс» (соавт., ч. 1–2, 2003), «У истоков китайской словесности» (2010), «Раннекитайская системология» (2015).
Карапетьянц Артемий Михайлович

Автор: Карапетьянц Артемий Михайлович

Советский и российский филолог-китаист, лингвист, текстолог. Историк китайской философии. Доктор филологических наук, профессор. Научные интересы: типология китайского языка и проблемы ее формирования, методика преподавания китайского языка. Профессор кафедры истории стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии (2003–н.вр.), заведующий кафедрой китайской филологии (1993–2003) Института стран Азии и Африки. Лауреат премии им. М.В.Ломоносова (2012 г., за сборник «У истоков китайской словесности: собрание трудов»). Заслуженный профессор Московского университета (2004). Тема кандидатской диссертации «Временная организация китайского потока речи. Опыт формального исследования». Тема докторской диссертации «Типология основных единиц китайского языка». Читает курсы «История китайского языка», «История лингвистических учений Востока». Основные труды: «Учебное пособие по литературному китайскому языку» (1985), «Древнекитайская системология: генеральная схема и приложения» (1985), «Учебник классического китайского языка вэньянь» (соавт., 2001), «Учебник китайского языка. Новый практический курс» (соавт., ч. 1–2, 2003), «У истоков китайской словесности» (2010), «Раннекитайская системология» (2015).

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *